International academy of the social technologies

КОНЕЦ ЭКОНОМОЦЕНТРИЗМА

     Второй комплекс кризисных явлений современной культуры охватывает концепции, так или иначе восходящие к марксизму и/или соотносящиеся с ним, ибо даже те, кто отвергает прогнозы и практические рекомендации Карла Маркса, обычно признают его выдающимся социологом и экономистом. 

     Во-первых, обнаружилась врожденная порочность психологии экономоцентризма, которой весь развитой мир был, пусть и по-разному, захвачен в истекшие полтораста лет. Именно Маркс первым возвел экономику в абсолют, превратив обыкновенный инструмент, призванный всего лишь обслуживать интересы общества, в самодостаточную субстанцию, якобы имеющую императивную власть над человеком. За это Карла Маркса и поднимают на щит все, кто апеллирует к химере высших нужд экономики.

     Это не единственный случай, когда человечество обожествляло руко-творные произведения, делая их своего рода "золотыми тельцами". Одной из первых форм такого заблуждения были ранние религиозные представления, известные как фетишизм. В дальнейшем люди творили себе кумира из идеологий, власти и пр. Так как это неизменно заканчивалось плачевно, итог превращения экономики в один из рядовых фетишей надо признать закономерным. Видимо, пришла пора расстаться с очередным идолом и перейти от поклонения заурядному средству к его использованию по прямому назначению. Не люди должны работать на экономику, а она на них.

     Во-вторых, свою несостоятельность показала берущая начало в марксовом экономоцентризме экспансия рыночных отношений за их законные границы. Еще Адам Смит (и с ним согласны многие выдающиеся умы) определил, что рынок, эффективный в сфере частного интереса, абсолютно неэффективен в области общественного блага. Хотя из-за кризиса под ударом оказалась экономика потребления, виновата не она (на удовлетворение спроса любая ее форма ориентируется по определению), а возникшее общество потребления.

     Оба понятия путают настолько часто, что надо специально подчеркнуть: худо не материальное (экономическое) потребление, а перенос его подходов на то, к чему они неприменимы в принципе (человеческие контакты, искусство и т. п.), то есть общество, где стереотипы потребления подавляют все остальные. Превращение образования, науки, культуры, медицины в обычные услуги извращает их смысл. Из-за бездумного увлечения ползучим практицизмом в образовании и науке преобладает угнетающее их рядовое ремесло, культура не воспитывает реципиента, а опускается на его уровень, медицина откровенно коммерциализируется и забывает о клятве Гиппократа и т. д.

     В-третьих, исчерпал себя механистический подход к регулированию общественных процессов, тоже имеющий отправной точкой социальные теории позапрошлого столетия. Подобно тому как аналогичная метода в экономике восходит к утопистам Оуэну и Фурье, различные виды социальной инженерии восходят к еще одному предшественнику марксизма - Сен-Симону, ученики которого вдохновили Маркса на выработку рецептов построения всеобщего счастья. И хотя преобладающие сейчас воззрения во многом отошли от его рекомендаций, сама привычка рассматривать человека и общество как довольно простые агрегаты, устроенные ненамного сложнее, чем обычные машины, осталась неизменной.

     В работе правительств, бизнеса, консультантов, экспертов и исследователей разных уровней технологические конструкты общества стали настолько подменять его подлинный образ, что в результате появился афоризм: "Для экономистов реальный мир - частный случай экономики". Администраторы и менеджеры привыкли полностью доверять искусственным схемам, тотально пренебрегающим многообразием естественного мира. Эта возведенная в абсолют практика второй половины ХХ столетия отнюдь не невинна, ибо только избыточное разнообразие обеспечивает витальность всем формам жизненной активности, и кризис продемонстрировал это.

     В-четвертых, дискредитировано вульгарное прочтение концепции рационального выбора, логически продолжившее традиции марксизма и огульно распространившее возможность такого выбора на любых игроков и любые сегменты рынка. Между тем в рамки рационального выбора не укладывается поведение всех участников розничной торговли; кроме того, с помощью данной концепции невозможно смоделировать ситуацию на бирже. Проявившаяся с особой остротой в период кризиса волатильность финансовых и фондовых рынков, чья динамика зависит скорее от сиюминутного - эмоционального и психического - настроя спекулянтов, чем от реального положения дел в экономике, ясно указывает на границы применения данной методики.

     В-пятых, закончилось время марксистской политэкономии. Маркс анализировал экономику классического типа - производства и сбыта физических материальных ценностей. Тем же до сих пор занимались как его последователи, так и противники. Но, несмотря на то что обстановка принципиально изменилась никак не менее четверти века назад, все по инерции продолжали работать с новой реальностью по правилам, действительным только для давно ушедшей натуры, и это стало одной из причин столь внезапно наступившего глубокого глобального кризиса.

     Политика искусственного подхлестывания роста (потребления) и формирования спекулятивных рынков, стартовавшая в США в 1970-х, способствовала в середине 80-х гг. прошлого века возникновению нового типа экономики, которую можно условно назвать эмиссионно-долговой. Она отличается превращением всех товарных рынков (через систему торгов фьючерсами и деривативами) - от пшеницы до металлов и нефти - в рынки сугубо финансовые, или спекулятивные.

     Биржи торгуют теперь не реальными объемами продукции с определенными сроками их фактической поставки, а ценными бумагами, выпущенными под них. Последние представляют собой чисто финансовый инструмент, существующий в своем виртуальном мире, поскольку наличие реального товара ни одну из сторон сделки ни на каком из ее этапов не интересует. Отсюда и, например, пузырь продовольственного кризиса, возникший на пустом месте и не имевший ничего общего, как выяснилось, с угрозой голода, фантом которого надувался в интересах биржевых игроков. Товарные биржи стали, таким образом, аналогом фондовых, и торги на них подчиняются логике финансовых спекуляций.

     То же произошло и с капитализацией компаний, чьи показатели используются почти исключительно в спекулятивных целях. Нынешняя ситуация требует оценки, для которой не подходит старый инструментарий. Пока не будет проделана эта срочная интеллектуальная работа, не будут найдены и адекватные методы лечения невиданной прежде болезни и нельзя будет говорить об устойчивом выходе из кризиса.

ГЛОБАЛЬНЫЙ КРИЗИС НА ФОНЕ ОТРАСЛЕВЫХ

     К сожалению, до выхода из глобального кризиса еще далеко. К тому же связанные с ним события разворачиваются на фоне целого ряда отягчающих его течение отраслевых кризисов. Большинство из них не имеют исключительно экономического источника, что лишний раз подтверждает общекультурный характер происходящего.

     Первый из отраслевых кризисов - кризис экономической науки. Такие разные теоретики и практики, как Роберт Зеллик, Джозеф Стиглиц, Нуриэль Рубини, Мартин Гилман и Уоррен Баффет, не берутся хотя бы приблизительно определить, когда закончатся текущие потрясения. Бен Бернанке продолжает требовать поддержки американских банков "любой ценой". Барак Обама заявляет о начале выхода из рецессии, а Алан Гринспен предупреждает, что падение ипотечного рынка еще на 5 % (весьма вероятное) добьет американскую экономику.

     Такая разноголосица объясняется тем, что ученым не удается сказать о природе кризиса ничего определенного. Все имеющиеся ответы сводятся пока лишь к его отрицательным определениям: это не циклический кризис, не обычный кризис перепроизводства, при котором повышение процентной ставки приводит к сжатию денежного предложения, сокращению спроса, снижению цен и вслед за тем новому понижению ставки. Оптимизма не добавляют и наблюдения, что среди ученых нет согласия даже по поводу происхождения давних кризисов. В связи с этим возникают опасения, достаточно ли состоятельны соответствующие концепции. Нет ясности в том, как будет развиваться кризис экономики, нацеленной на искусственное стимулирование потребления и полностью оторванной от золотого стандарта, в условиях волатильности и спекулятивности товарных рынков.

     При том, что все рынки, по сути, являются ныне финансовыми, работающей теории их функционирования так и не создано. Даже лидеры финансового мира, как выяснилось, имели весьма слабое представление об особенностях новых финансовых инструментов. Теория долгосрочных экономических циклов, по-видимому, устарела. Теория реальных циклов не имеет практической ценности, современные модели деловых циклов не гарантируют реалистичности представленных в них расчетов и результатов, что делает их чистой игрой ума. Последнее блестяще доказано расхождением результатов математических расчетов и подлинных итогов обращения деривативов.

     Вторым из отраслевых является психологический кризис. Энтузиазм, вызванный доходностью деривативов и финансового сектора в целом, сменился глубоким пессимизмом. После того как растаял очередной мираж, многие почему-то стали хоронить капитализм, как таковой, проклинать алчных банкиров и т. п.

     Третий фактор, оказывающий весьма сильное воздействие на течение событий, - кризис либеральной экономики. Лишенная необходимости конкурировать за место под солнцем, она быстро потеряла самоконтроль. Под вопросом оказалась базовая для либерализма идея личной ответственности за плоды своей активности.

     Увы, именно в сфере столь востребованных ныне идей мировых лидеров и подстерегает четвертый отраслевой кризис - кризис философии. В лучшем случае вся реформа капитализма сводится к ритуальному неприятию его англосаксонской модели, в худшем - мировые лидеры сами же пестуют социализм, подталкивая планету к новой катастрофе.

     Пятый кризис напрямую вытекает из предыдущих - кризис действий. Поскольку ни у кого нет понимания парадигмы глобального катаклизма, то и меры принимаются такие, какие могли бы помочь при прежних, а не нынешних потрясениях. Такие шаги, как усиление государственного надзора за соблюдением правил рыночных отношений, расширение числа мировых и/или региональных резервных валют и финансовых центров, перераспределение квот и голосов в Международном валютном фонде (МВФ) и т. п., сами по себе, возможно, и нужны. Однако все эти шаги не имеют прямого отношения к текущим кризисным обстоятельствам. Потому сомнительно, достаточно ли уже доказавших ранее свою эффективность механизмов регулирования и выработки новых в русле прежней логики. То есть все делается вроде бы правильно, но для лечения другой болезни.

     Между тем человечество сталкивается с отнюдь не рядовыми вызовами. Первый из них заключается в том, проявит ли капитализм способность к интенсивному развитию. Звучит парадоксально, поскольку все привыкли почти отождествлять два этих явления. На поверку же выходит, что такая связь в рамках капиталистической парадигмы справедлива только применительно к техническому прогрессу. А вот сама форма экономического поведения, известная как капитализм, в то же самое время развивалась исключительно экстенсивно. Она осваивала новые рынки теми же методами, что были опробованы на старых, и в настоящий момент достигла географических границ своего механического распространения. Остаются, конечно, беднейшие страны Азии и Африки и возможности движения в глубь многомиллиардных обществ Индии и Китая. Но, с одной стороны, их освоение требует колоссальных вложений, которые никого, кроме небезопасного для Запада Китая и арабов, не вдохновляют. С другой - это будет лишь продолжением того же экстенсивного пути.

     Точно такой же логике следовали и так называемые "новые финансовые технологии". Периодически возникающие новинки вроде фьючерсов и деривативов - инструменты (не существовавшие ранее виды ценных бумаг), способ же их обращения ("технология") оставался прежним, как это описано в популярном романе Теодора Драйзера "Финансист".

     Если надежды на качественный рост капитализма не беспочвенны, то его предпосылкой должно стать общее понимание того, что на мир нельзя более смотреть как на банальное сырье для своей деятельности либо как на театральную сцену, где идет игра интересов виртуальных персонажей. Он действительно стал нашим общим и очень компактным домом, и вести себя в нем надо подобающим образом.

     Отсюда вытекает следующий вызов: сможет ли экономическая наука выйти из зачаточного, дескриптивного состояния, где нет согласия даже по прошедшим событиям, и прийти, как это случилось с ботаникой и зоологией, переросшими в биологию, к работающим теориям? Российский экономист академик РАН Револьд Энтов отмечает: "Теория экономического цикла развивается практически уже около двух столетий. Но никогда и никому ни один из кризисов предсказать не удалось".

     Третий вызов исходит из Китая. Станет ли эта страна главным бенефициаром кризиса или погрузится из-за него в хаос - любой исход окажет наиболее значительное воздействие на ситуацию в мире. Уже сейчас Пекин через систему парткомов на иностранных предприятиях, работающих в Поднебесной, знает все о движении их сделок и финансов. Открыто звучат заявления о том, что Китай не собирается никому помогать (сотни тысяч подобных западных фирм уже рухнули) или делиться с кем-либо своими резервами. Предпринимается атака на доллар, и Пекин, опираясь на непонятно на что рассчитывающую Москву, требует реформы МВФ и уверенно продвигается к превращению юаня в резервную валюту, заодно (наряду со странами Персидского залива) оптом скупая недра и земли Африки. Если все сложится для КНР удачно, это будет не просто возвратом к ситуации, когда Восток, а не Запад лидировал в техническом отношении. Китай получит все шансы превратиться в диктатора планетарного масштаба. В противном случае - падая - он вполне способен увлечь за собой развитые государства.

     Ф.В. Шелов-Коведяев - к. и. н., профессор кафедры мировой политики факультета мировой экономики и мировой политики Государственного университета - Высшей школы экономики.